Глава III. ПРОСТОЕ ЧУДО
Прошло три недели. Бумажный архипелаг на полу кабинета Бэббиджа превратился в упорядоченный материк. Листы были сшиты в тома, тома расставлены по самодельным полкам, последние жалобно трещали под неизбежной тяжестью грядущих открытий.
Их тандем был странным союзом логики и интуиции. Бэббидж приходил в ярость от «излишней музыкальности» её терминов, а Ада хмурилась, когда он пытался свести гениальную операцию к тривиальной последовательности из двадцати вращений вала.
Они спорили до хрипоты, пили холодный чай, забывали о еде, и в этих спорах рождались не просто теории, а новые способы мышления.
Однажды утром Бэббидж, измождённый бессонницей, объявил:
— Теории достаточно. Нужен материальный свидетель. Хотя бы попытка.
— Попытка? — переспросила Ада, отрываясь от исписанной формулами доски.
— Самая простая. Узел для выполнения арифметических операций отвечающий за сложение двух чисел. Чтобы видеть, как шестерни исполняют «вашу» симфонию.
Ирония в его голосе была тонка, как лезвие, но Ада ощутила за ней не холод стали, а тепло неловкости. Он, архитектор абсолютной точности, оставил в своей машине место для её музыки.
Их импровизированная лаборатория — мастерская в пропахшем плесенью и маслом полуподвале — затерялась в одном из переулков Ист-Энда. Воздух там пах металлической стружкой, угольной пылью, потом и сырым камнем. Свет проникал скудно через зарешеченное окно под самым потолком, борясь с жадным пламенем газовых рожков.
Механик, огромный молчаливый шотландец по фамилии Мак-Лауд, тяжело выдохнув, перевел взгляд с чертежа узла из более чем двух дюжин шестерён на джентльмена в безупречном сюртуке, а затем на хрупкую бледную леди в расшитом лиловом кейпе.
— Без обид, сэр, — проскрипел он, — но это авантюра. Зазоры тут рассчитаны на ангельскую точность. У меня таких станков нет.
— Значит, сделаем, как есть, — отрезал Бэббидж. — Мы должны увидеть принцип в действии.
— Принцип может не сработать из-за погрешности всего в один дюйм, — пробурчал Мак-Лауд, но в это же самое время уже покорно точил свой лучший резец. Он давно смирился с чудачествами своего странного заказчика, который платил исправно, хоть и не всегда вовремя.
Дни в мастерской стали для Ады откровением. Она видела, как её абстрактные «циклы» и «условные прелюдии» упираются в жестокую реальность физики. Слишком тугая пружина — и механизм заклинит. Слишком мягкий металл — зубья сотрутся после сотни операций.
Она наблюдала, как Бэббидж, сбросив сюртук и закатав рукава, сам вставал к верстаку. Его тонкие, нервные пальцы, привыкшие к перу, неуверенно, но настойчиво пробовали напильник в попытке исправить навязчивый люфт.
Однажды, когда Мак-Лауд ушёл за углем для горна, а Бэббидж, весь в саже, копался в узле передачи, Ада тихо спросила:
— Вы разочарованы?
Он не обернулся, продолжая ввинчивать крошечный латунный винт.
— Разочарование — эмоция для тех, кто ожидал успеха. Я ожидаю проблем. Я их классифицирую и атакую. Это не эмоция, это метод.
— Но ведь это лишь жалкая тень того, что на бумаге, — настаивала она.
Помедлив ещё мгновение, он решительно обернулся. Его лицо, в копоти и машинном масле, было похоже на лик языческого бога огня.
— Именно, мисс Байрон. Тень. Но тень доказывает существование источника света. Эта куча металлолома, — он пнул ногой раму будущего узла, — это наше доказательство от противного. Доказательство того, что идея достаточно реальна, чтобы иметь несовершенное, уродливое воплощение. Все великие идеи сначала рождаются уродцами.
В его словах не было поэзии. Была какая-то мрачная, почти религиозная уверенность. Ада поняла: для него неудача прототипа не была поражением. Это был необходимый ритуал, жертвоприношение металла и пота на алтарь будущего совершенства.
Наконец, день сборки настал.
Готовый узел — сложный агрегат размером с сундук — лежал на массивном дубовом столе. Бэббидж и Мак-Лауд установили его, соединили с ручным приводом-кривошипом. Ада стояла в стороне, сжимая в холодных пальцах листок с тестовой программой — простейшей последовательностью сложений.
— Ну что ж, — Бэббидж вытер руки о тряпку. Его голос был спокоен, но Ада заметила, как дрогнула его щека. — Давайте посмотрим на нашу механическую увертюру, мисс Байрон. Дайте первую команду.
— Загрузка в регистр один: число четыре, — сказала она голосом, в котором звенела сталь.
Мак-Лауд, стоя у ряда рычажков, похожих на клавиши гигантского инструмента, установил соответствующие штифты. Раздался сухой щелчок.
— Загрузка в регистр два: число два, — проговорил весёлым голосом Мак-Лауд.
Второй щелчок.
— Команда: сложить. Результат в регистр три, — наконец резюмировала Ада.
Бэббидж взялся за рукоять кривошипа, затем сделал глубокий вдох и резко провернул её в сторону.
Мастерскую наполнил звук. Не грохот, а сложная, многослойная механическая музыка: сухое поскрипывание, звонкий перескок зубца, мягкий удар толкателя, ровное жужжание вращающихся осей. Шестерни цеплялись, проворачивались, передавали движение. Весь этот отлаженный гул длился не больше десяти секунд — а затем внезапно резко смолк и наступила гробовая тишина.
Все трое застыли, уставившись на стрелку-указатель над регистром три.
Она указывала на цифру «6».
— Четыре плюс два. Равно шесть. Идеально, — не веря своим глазам прошептал Бэббидж и замер.
Мак-Лауд вытер пот со лба широким жестом. Бэббидж всё ещё не двигался. Ада почувствовала, как что-то горячее и острое подкатывает к горлу. Это была не просто радость — нет, это было нечто куда большее: самый настоящий благоговейный ужас.
Они только что стали свидетелями чуда. Самого скучного чуда на свете. Машина послушалась. Неодушевлённый металл исполнил их мысль, их абстрактный приказ, и выдал истину. Вечную, неизменную, как смерть, истину: 4+2=6.
— Повторим? — тихо спросил Бэббидж, — Два плюс семь?
Мак-Лауд сбросил регистры, установил числа 2 и 7. Бэббидж снова провернул рукоять. Механизм педантично оттарабанил свою музыкальную партию и стрелка встала на 9.
В мастерской воцарилась тишина, ещё более громкая, чем предшествующий ей шум. Пахло машинным маслом и настоящим триумфом.
— Хм, — наконец произнёс Бэббидж. — Судя по звуку в момент сопряжения, имеет место люфт в промежуточной оси. Это может вызвать ошибку при многоразрядном сложении. Мак-Лауд, это нужно немедленно переточить.
— Сэр, — простонал механик и в его глазах читалось откровенное недоумение. Заказчик только что увидел, как его мечта обретает плоть — и первой его мыслью была гипотетическая погрешность при будущих экспериментах. Ошибка, которой нет. И, возможно, никогда не будет.
Ада подошла к машине и положила ладонь на ещё тёплый латунный корпус. Механизм слегка вибрировал, будто в нём таился невидимый пульс.
— Он жив, — прошептала Ада, и в её глазах отразилось колеблющееся пламя газовой лампы.
— Нет, — поправил Бэббидж, не глядя на неё, попутно изучая чертёж в поисках новых скрытых изъянов. — Он точен. Это гораздо лучше, чем быть живым. Живое ошибается.
Бросив на Аду беглый растерянный взгляд, он увидел на её щеке единственную чистую слезу — она скатилась и упала на пыльный пол мастерской.
Сжав в кулаке испачканный маслом чертёж, он почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло — некий неучтённый параметр, внутренний сбой. Подобные эмоции не входили в конструкторскую спецификацию его характера, и он тут же подавил это неизвестное ощущение, как незапланированное колебание внешне стабильного механизма.
Мак-Лауд, кряхтя, объявил, что пойдёт в соседнюю таверну отметить «чудо» кружкой эля, и вышел, громко хлопнув дверью. Мастерская погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием газовых рожков.
Как только шаги Мак-Лауда за дверью окончательно смолки, эмоции, сдерживаемые необходимостью соблюдать каноны светского приличия, неожиданно вырвались наружу.
— Вы сделали это, — выдохнула Ада, и её голос дрогнул.
Бэббидж увидел её сияющие глаза, переполненные восторгом. Всё его существо, всё его железное самообладание, рухнуло под напором этого мгновения.
— Мы это сделали, — не без удовольствия уточнил он. И, не помня себя от волнения, сделал несколько стремительных шагов вперёд.
Руки Чарльза, запачканные маслом и сажей, схватили её за тонкую талию сквозь кружевную ткань платья, и руки Ады машинально легли ему на плечи. Они стояли так несколько секунд на виду у своего механического детища, чувствуя, как громко и быстро бьются их собственные сердца.
Вдруг Чарльз резко отшатнулся, поражённый дерзостью собственного поступка, будто в его отлаженной системе произошло внезапное замыкание.
— Прошу прощения, мисс Байрон… это было совершенно неприемлемо — пробормотал Чарльз отводя взгляд и ощущая, как жар заливает его лицо.
— Не извиняйтесь, — тихо сказала она, поправляя платье. — Это был… момент истины. В самом прямом смысле. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась неуверенной.
Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Внутри бушевала смутная смесь растерянности, стыда и дикой, недозволенной радости.
— Мне… нужно проверить зацепление в третьей паре, — пробормотал он, поворачиваясь к верстаку, не зная куда отвести и без того растерянный взгляд.
— Да, конечно, — так же тихо отозвалась Ада. Подобрав с пола упавший листок с программой, она стала суетливо собираться. Её пальцы всё ещё дрожали от волнения.
Она шла домой по темнеющим улицам, перебирая в голове слова: «помеха, данные, уравнение, объятие». Она пыталась вписать чуждый параметр в свою внутреннюю схему, найти для этого чувства логическую ячейку, способ и алгоритм применения. Но не находила. Он было как та самая неуловимая вибрация их механического детища — необъяснимая и оттого пугающая и одновременно невыразимо прекрасная.
Чарльз, оставшись один в мастерской, сел на табурет и долго смотрел на стрелку, замершую на числе «9». Он думал не о погрешности шестеренки. Он думал о «эмоциональном люфте». О том, что она оказалась права — впрочем, как всегда. Борьба с хаосом была бессмысленна, если исключать из уравнения главный источник хаоса — человеческую эмоцию.
Он погасил плафон, вышел и запер дверь. Машина осталась в темноте, выполнив свою первую немыслимую работу. А они, её создатели, унесли с собой нечто гораздо более сложное и незавершённое. Нерасшифрованный сигнал на новой, неизвестной частоте.
Перелистнуть >>