20:57
Свет от уличного фонаря бил точно в окно. Днём это был всего лишь бетонный столб — невзрачный, с ржавым плафоном и хаотично свисающими мотками проводов. Но с приходом сумерек он превращался в самую настоящую театральную рампу, выхватывающую из темноты ночи одну единственную сцену — гостиную в доме напротив.
Для своих домашних репетиций Полина изобрела один хитрый приём. Когда слова терялись в памяти и наступала та самая пугающая пауза, она вставала в определённое место в гостиной — и свет от уличного фонаря на мгновение ослеплял ей глаза. Сначала становилось страшно, но вместе со страхом приходило необъяснимое чувство сосредоточенности, а образ, подсвеченный внезапной вспышкой, наконец обретал свою долгожданную живую интонацию.
Ближе к выходным дом наполнялся голосами и музыкой.
Гости съезжались кто на чём — на машинах, попутках, велосипедах, а не редко и пешком от станции. Кто-то тащил на кухню неподъёмные пакеты с выпивкой, а кто-то, расположившись на старом потёртом ковре уже расчехлял гитару.
Спиртное без разбора разливали прямиком в чайные чашки и стаканы. Курили прямо в доме, небрежно протягивая руку к форточке, но, несмотря на это, табачный смог к ночи равномерно рассеивался по всему дому, затягивая пространство плотной сизой дымкой, отражающей свет подобно сценографическому туману от фыркающей дым-машины.
Кто-то пел или говорил о новом театре, кто-то жаловался на режиссёра, который «ни хрена не смыслит в мизансценировании», и лишь тонкий, едва уловимый сквозняк шевелил портьеру — словно кто-то невидимый слушал их, спрятавшись за шторой.
В такие дни дом стоял вверх дном и не затихал до самого утра.
Было уже далеко за полночь, когда Люба, местная учительница, не сводя тяжёлых глаз с Полины, допивала третью чашку горячительного. В её взгляде чувство сострадания странным образом сочеталось с горьковатым привкусом неловкого облегчения. Так смотрят на подругу, которая уехала покорять столицу, а затем всё равно вернулась — сняв со всех остальных непосильную ношу сожаления об ошибках прошлого.
Под утро друзья расселись за длинным деревянным столом, который Казимир когда-то сколотил собственными руками. Стол был чуть накренён на одну сторону, но именно в этой кривизне чувствовалось какое-то особенное, почти нарочитое изящество, ведь Казимир всё всегда делал методично и вдумчиво — по-американски.
Пока однажды не сделал всё ровно наоборот.
Оливеру было девять. Несмотря на поздний час, он сидел на лестнице в любимой пижаме с ракетами, просунув голову между балясинами. В этом возрасте он уже точно знал: Деда Мороза не существует. Но при этом был абсолютно убеждён, что, если долго смотреть взрослому человеку в глаза — непременно можно прочесть его мысли.
Полина чувствовала взгляд сына даже затылком. Он тонкой иглой входил куда-то между лопаток, проходил насквозь и пульсирующим нервом поднимался к голове — там, где хранились самые сокровенные мысли, внешне умело замаскированные за размеренной интонацией и непринужденной улыбкой.
Дима вертел в пальцах полупустую чашку и как-то по-особенному смотрел на Полину. Где-то там, в прошлой жизни, они были просто Полей и Димкой с одного двора. До того, как всё закрутилось. До Москвы. До того, как она стала той, на кого теперь показывают пальцем и тихонько перешёптываются, проходя мимо.
— А помнишь, как в девятом классе мы репетировали в школе «Безымянную звезду»? — голос Димы чуть дрогнул, будто наткнулся на что-то дорогое и одновременно запретное. — Ты играла ту женщину, которая сошла с поезда, а я — пьяного сторожа, который должен был сказать что-то вроде: «Здесь станция, а дальше лес».
— Ты так ни разу этого и не сказал, — тут же перебила Полина. — Вечно смешил меня и придумывал разные неправильные реплики. Это был твой бессмысленный протест.
— Смысл в этом как раз был, ведь я пытался произвести на тебя впечатление. — Дима расплылся в довольной улыбке. — А во время спектакля, помнишь? Я сказал: «Мадам, у нас тут не театр, у нас тут жизнь».
Все сидевшие за столом громко рассмеялись.
Конечно, она помнила. Холодный актовый зал с облупившимися стенами, предательски заедающий магнитофон и Димка в отцовском пиджаке с вечно отклеивающимися бутафорским усом.
— Никто, по-моему, так и не заметил, что я текст переврал, — не без удовольствия продолжал Дима, — только наша классуха побледнела и, кажется, чуть не умерла с перепугу.
Все снова дружно расхохотались. И только Оливер на лестнице вздрогнул. Слово «умирать» застряло в его голове, как острый камешек, случайно запрыгнувший по дороге в ботинок. Ему было непонятно: почему взрослые с улыбкой шутят про такое? И разве можно по-настоящему умереть от простого испуга?
— Работаешь сейчас над чем-то? — неожиданно поинтересовался Дима. — Может, что-нибудь почитаешь, как раньше? — в его голосе промелькнула та самая игривая интонация, и Полина на секунду почти забыла, где находится. На миг перед ней возник Димка — стоящий на хрустящей шиферной крыше соседского гаража, с горящим азартом уговаривающий её вместе спрыгнуть в бесформенную кучу залежалой листвы.
Уже больше года она не выступала на сцене и не играла в кино, но почему-то именно сейчас — с этим дурацким воспоминанием в голове и взглядом Оливера прилипшим к затылку, — ей немедленно захотелось творить. Закрыть глаза и броситься в роль. Снова превращать слова и лица зрителей в эмоции. И вернуть себе то самое, почти забытое ощущение пульсации жизни. Хотя бы на миг.
Она неожиданно резко встала. Стул жалобно взвизгнул, и этот звук прозвучал почти как заявление.
— Ладно, — сказала она с улыбкой. — Только без антракта.
Все зааплодировали, засвистели, зашумели.
Полина вышла в центр комнаты — именно туда, куда обычно падал свет от фонаря. Между диваном и столом было ровно столько места, сколько нужно, чтобы сделать по одному шагу в каждую сторону.
Кто-то погасил верхний свет — и комната сразу стала другой. Осталось только живое, колеблющееся пламя зажжённой на кухне свечи, отблески ночника и голубоватый лунный свет льющийся из окна.
Свет привычно ударил в лицо, ослепив глаза, — и на секунду ей привиделось, что она стоит на пороге своей московской квартиры и смотрит в распахнутое настежь окно, на остановившееся время, застрявшую в воздухе пыль, на своё будущее, оставшееся теперь навеки в прошлом.
— Этюд. Мужчина и женщина. Сцена во время ссоры. — неожиданно объявила она и её веки сомкнулись.
Когда Полина открыла глаза — в помещении как будто что-то сдвинулось. Словно невидимый инженер переключил какой-то секретный тумблер — и всё стало каким-то другим. Воздух вдруг стал напряжённым или даже наэлектризованным, словно перед грозой. С улицы послышался еле заметный шум дороги — далёкий, но отчётливый, хотя город и трасса были за десятки километров от дома.
Она медленно повела плечом, поправила на ключице воображаемую бретельку и внимательно всмотрелась куда-то в сторону окна, будто видела там кого-то, кто стоял к ней спиной и судорожно молчал.
— Даже не повернешься? — спросила она вполголоса.
Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом, а гости все как один перевели свой взгляд к окну. Кто-то даже застыл с поднесённой ко рту чашкой или сигаретой.
— Ты всё всегда держишь в себе, — сказала она дрожащим голосом. — Ну скажи хоть что-нибудь. Я просто хочу понять, что с тобой происходит.
Её правая рука еле заметно теребила край воображаемой юбки, а пальцы дрожали от волнения, путаясь в складках невидимой ткани.
— Скажи хотя бы, что я дура. Скажи, что я всё всегда придумываю. Только не молчи, пожалуйста! — её голос почти сорвался на крик, но тут же осёкся.
Затем она протянула руку в пустоту, беспомощно и безнадёжно, закрыла глаза и вдруг, резко развернувшись, сделала полный оборот вокруг своей оси, оказавшись точно у подоконника. Поворот получился незаметным и плавным, но таким стремительным, что воздух в комнате на мгновение качнулся, а пламя свечи на столе испуганно дрогнуло.
Гости замерли в оцепенении. По коже пробежал колючий холодок, и всем вдруг стало не по себе — будто в комнате появился кто-то ещё.
Этот кто-то стоял у закрытого окна с приоткрытой форточкой. Плечи опустились, стали шире, тяжелее. Грудная клетка будто втянула в себя весь воздух в комнате. В помещении сразу стало тесно и неуютно. Позвоночник выгнулся — устало, обречённо, по-мужски.
Он стоял, облокотившись о подоконник. Зрители как будто услышали колыхание занавески на ветру. Он тяжело дышал, как будто от нехватки кислорода. Спина ходила ходуном, а плечи были напряжены до предела.
— Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? — голос стал ниже и грубее, и в нём появился еле уловимый акцент. — Что дело не в тебе? Окей. Так и есть. Теперь ты довольна?
Он провёл рукой по лицу — обречённо, устало, почти механически. В тишине отчётливо послышался лёгкий треск щетины. Потом он медленно повернулся. У него было лицо человека, который не спал несколько дней. Синяки под глазами лежали глубокими впадинами, а скулы резали длинные косые тени.
— Ты не там ищешь, — сказал он обречённо. — Думаешь, я от тебя что-то скрываю. Думаешь, у меня кто-то есть?
Гости затаили дыхание, а Люба, даже всхлипнула и от волнения тут же зажала рот рукой.
Он коснулся раскрытой ладонью своей груди.
— Просто здесь стало пусто. Я выхожу на улицу — и не понимаю, где я нахожусь. Я смотрю на тебя — и не понимаю, как ты можешь продолжать меня выносить?
Он снова повернулся к невидимому окну и одним резким движением распахнул его настежь. В комнату будто ворвался гул большого ночного города — равнодушный и чужой. Где-то там внизу люди спешили домой с работы, тащили сумки из магазинов, просто гуляли и играли с детьми. Город дышал своей собственной хаотичной жизнью — шумной и безучастной.
Он смотрел на город сверху вниз. Машины, рекламные вывески, сверкающие огни — всё сливалось в единую, пульсирующую массу.
— Мне нужно побыть одному, — сказал он вдруг тихо. — Не хочу, чтобы ты видела меня таким. Я сам со всем… справлюсь.
На последнем слове его голос предательски дрогнул.
И вдруг — новый разворот. Такой же плавный и такой же неожиданный. Воздух качнулся в обратную сторону. Свеча на столе дрогнула в последний раз и наконец полностью погасла, выпустив в воздух тонкую струйку чёрного дыма.
Она снова стояла посреди комнаты — как и в прошлый раз, с вытянутой рукой, застывшей в воздухе. На лице не было ни боли, ни слёз. Только пустота. Та, что бывает перед шагом в неизвестность.
Затем она обречённо опустила руку, развернулась и шагнув к невидимой двери за её спиной повернула воображаемую ручку. По полу как будто повеяло сквозняком от приоткрытой двери, а в воздухе послышался скрип петель.
Она замерла на мгновение, прижимая ладонь к холодной пустоте. А потом вышла, машинально закрыв за собой дверь.
В комнате повисла тишина, та в которую проваливается весь зал, когда спектакль уже закончился, но занавес ещё не опустился. Все напряженно чего-то ждали.
Наконец Дмитрий несмело хлопнул в ладоши — раз, другой. Кто-то подхватил, и через секунду комната взорвалась аплодисментами. Хлопки были громкими, увесистыми, в них чувствовалось неподдельное восхищение. Включи свет. Кто-то выкрикнул: «Браво!», а кто-то просто качал головой или украдкой утирал слёзы.
Гости подскочили со своих мест, бросились к ней, обнимали, целовали её — и не замечали, что она всё ещё где-то далеко, по ту сторону невидимой двери. По её щекам текли слёзы, настоящие — две мокрые дорожки, похожие на трещины на фарфоровой вазе.
За окном всё так же горел фонарь. Равнодушный. Вечный. И никому, кроме неё невидимый.
06:35
Гости разошлись на рассвете.
Любу увёл под руку Дима — она еле стояла на ногах. Остальные разъехались на такси или ушли пешком до станции. Дом терпеливо вздохнул, скрипнул — и наконец затих.
Полина мыла посуду.
Вода в раковине остывала быстро, жир с тарелок оседал на пальцах противной плёнкой. Она тёрла стаканы с остервенением и даже яростью, будто пытаясь стереть не грязь, а что-то вязкое, липкое, засевшее глубоко в душе.
— Мам, — послышался голос Оливера.
Полина вздрогнула и обернулась.
Он стоял посреди кухни. Босой, в своей длинной фланелевой пижаме. Смотрел на неё снизу вверх своими огромными глазами, в которых горел знакомый пугающий огонёк.
— Ты почему не спишь?
— Я пить хотел, а потом услышал, как кто-то ходит по коридору, — оправдываясь добавил он.
— Опять всю ночь на лестнице просидел?
Он кивнул и подошёл ближе.
Остановившись в шаге от неё, Оливер задрал голову и посмотрел ей прямо в глаза.
— Мам, я его узнал.
— Кого?
— Ну, папу.
Сердце Полины дрогнуло, и она присела на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу. Она смотрела в эти глаза — его глаза. Совсем недетские. Почти пугающие. Те же ресницы, тот же разрез, та же серьёзность.
— Ты скучаешь по нему? — спросила она тихо, потрепав его по волосам.
— Да. А ты? — спросил он в ответ.
В этот момент ей почему-то вспомнилось как каждую ночь, засыпая, она тоже слышит шаги в коридоре и просыпается от того, что они обрываются у порога спальни. Всегда в одном и том же месте.
— Конечно скучаю. А теперь, иди пожалуйста спать, — сказала она спокойно и нежно, — Завтра тяжелый день.
— А какой?
— Новый, — улыбнувшись сказала она и поцеловала его в нос.
Оливер кивнул и, послушно развернувшись, пошлёпал обратно к лестнице.
Когда он поднялся наверх и дверь в его комнате тихонько захлопнулась, Полина вынула руки из воды и разжала пальцы. Стакан выскользнул из её рук и с глухим хлопком упал в мыльную воду.
Она внимательно всмотрелась в свои распухшие от горячей воды пальцы. Они пахли моющим средством и ещё чем-то, что она не могла назвать запахом. Чем-то вроде тактильной памяти, и она зачем-то коснулась этими мокрыми руками своей шеи, подбородка, а затем губ.
Она чувствовала его. Близко. Очень близко. Так близко, что, если бы она сейчас позвала его — он, кажется, смог бы ответить ей её собственным голосом.
Она прикусила нижнюю губу, и металлический вкус крови смешался со слюной.
Губы дрогнули. Тёплые, чуть солоноватые. Пальцы сами нашли пульс на её шее — грубый, аритмичный. Ниже, ещё ниже, туда, где под одеждой что-то шевельнулось в ответ. И вдруг она почувствовала, как по её коленям что-то течёт.
Она замерла. Дыхание остановилось.
Чужое прикосновение — влажное, неровное — скользнуло по внутренней стороне бедра, медленно, с пугающей нежностью.
И следом — судорога. Сладкая. Неожиданно яркая. Такая, от которой подкосились колени, а в горле родился короткий, полузадушенный выдох — то ли стон, то ли всхлип.
Пальцы вцепились в край раковины.
Стакан на дне раковины стукнулся о другой, звякнул, и она открыла глаза.
Вода переливалась через край и тёплыми струйками стекала на пол, к её босым ногам.
13:17
Дом пах ночным табаком и остывшим кофе. Полина так и не сумела заснуть и теперь сидела на кухне с чашкой в руках и смотрела в экран телефона.
Это был телефон Казимира.
Телефон жил в ящике комода, приткнувшись к стопке писем, журналов и бейджиков. Год назад она дала себе слово никогда его не выключать и с тех пор ни разу не нарушала данного обещания. Периодически она ставила его на зарядку перед сном, и в этом было что-то почти ритуальное — что-то, связывающее их несмотря на время и расстояние, словно невидимая нить или обыкновенное безумие.
На экран со временем скапливались иконки — уведомления от приложений, рассылка и спам, а иногда даже сообщения от приятелей и коллег. Периодически она просматривала их, читала и очищала историю событий. И каждый раз, когда она брала его в руки, внутри всегда что-то ёкало: вдруг там будет весточка от него: случайная фотография, недоставленное сообщение или не прослушанное голосовое.
Она разблокировала экран и увидела новое сообщение. Незнакомый номер. Текст был сухим и строгим, но в нём чувствовалось что-то живое и волнительное, мастерски спрятанное за вежливыми оборотами:
«Уважаемый Казимир! С огромным интересом ознакомился с вашими материалами. Идея вашей адаптации — просто великолепная. Жду обещанных проб и окончательного режиссёрского сценария. Когда сможете подъехать? Очень надеюсь на ответ и нашу скорую встречу. С уважением, Павел».
Она перечитала сообщение трижды. Палец замер над экраном. Потом она пролистала историю переписки — и всё встало на свои места.
Казимир отправил ему свою пьесу еще года назад. За месяц до того, как всё случилось. Она даже вспомнила один из вечеров, когда он сидел за столом в их квартире после ужина. Он что-то долго печатал на лэптопе, а затем сказал:
— Есть одна площадка. Идеальная для моей пьесы. Я очень хочу там её поставить и сыграть в ней вместе с тобой. Если утвердят — будет просто супер. Я уже написал худруку.
Она тогда не придала этому особого значения. Мало ли сколько таких пьес и ролей еще впереди. А теперь этот человек — Павел — писал и ждал ответа. Спустя год.
Полина поднялась в спальню, открыла шкаф и достала коробку с вещами Казимира — бережно сложенными аккуратными стопками. В самом низу под кипой книг, сценариев и театральных программок лежала книга. Тонкая, потрёпанная, с закладками из каких-то чеков и авиабилетов. Полина взяла её в руки, и у неё перехватило дыхание.
Книга была исписана пометками от первой до последней страницы. Не просто помечена — исчерчена, исколота, как старая карта сокровищ.
Каждая страница пестрили комментариями и идеями, и все они были на его родном английском: «pause here», «softer— almost whisper», «he looks out the window because he can’t look at her». На некоторых страницах были нарисованные схемы мизансцен, корявые, но такие подробные, что можно было представить, как Казимир сидит ночами, двигая невидимых актеров по воображаемой сцене. А на форзаце, карандашом, почти стёршимся, сияла одна единственная фраза, выведенная с нажимом: «For me and Poly. Not giving it to anyone».
Полина села на пол, привалившись спиной к комоду, и начала читать. Страница за страницей. Заметки на полях становились всё более нервными, торопливыми. Ближе к концу почерк срывался в каракули, но смысл был ясен как белый день — он думал об этой пьесе. Дышал ею. Мечтал.
Дочитав до конца, она закрыла книгу, вытерла слезы и долго сидела так, глядя в окно.
Потом снова достала телефон. Перешла в чат с Павлом, и так же коротко и сухо ответила:
«К сожалению, сейчас я в длительной командировке, приехать лично не смогу. Но готов записать пробы на видео. С уважением, Казимир».
Отправила. И замерла.
Телефон завибрировал почти сразу.
«Отлично! Жду с нетерпением. Сроки — вчерашний день. На носу новый сезон, но для вас сделаем исключение».
19:47
Дима приехал через пятнадцать минут после её звонка, хотя был уже поздний вечер.
Уже больше суток она не сомкнула глаз и выглядела довольно уставшей.
Он стоял на пороге с камерой через плечо и штативом в руке, смотрел хмуро, но лишних вопросов не задавал. Спросил лишь:
— Ты уверена?
— Нет, — сказала она. — Но хочу попробовать.
Они сели в его старенький Polo, и он повёз её в город, в тот самый откуда она сбежала почти год назад.
Полина смотрела в окно, на столбы и бесконечное мерцающие дорожные ограждения, на черноту неба и просвет заката, который становился всё плотнее и уже.
Они оба молчали. Только радио шуршало где-то между станциями, вылавливая обрывки чужих разговоров и песен.
— Сегодня утром я лежала в спальне, — неожиданно начала она. — Не могла уснуть. Смотрела в окно. И снова услышала эти шаги. На лестнице. Оливер спал в своей комнате. А я отчётливо слышала, как кто-то поднимается по лестнице и идёт по коридору. Медленно. Затем шаги остановились у входа в комнату. Я смотрела на дверь. Минуту. Две. Или три. Я ждала. Ждала сама не знаю чего.
Дима выключил бесполезно хрипящий радиоприёмник и коротко взглянул на неё.
— Шаги? — переспросил он.
— Я не сошла с ума. Я отчетливо их слышала.
Дима не нашелся что ответить.
— Я не дура и не сумасшедшая, — продолжала она. — Я понимаю, что всё это, возможно, не более чем совпадение: эти шаги, сообщение… Но…
— Но ты решила, что это какой-то знак, — закончил он за неё.
— Да. Именно так я и решила.
Дима вздохнул. Сбросил скорость, пропуская фуру, а затем добавил:
— Я не знаю, знак это или нет. Но я знаю одно: если бы Казимир был бы сейчас здесь — он бы точно не захотел, чтобы ты… — он запнулся, подбирая слово, — оставалась со всем этим одна.
— Поэтому ты и здесь.
Дима молча кивнул.
Они въехали в город. Полина смотрела на когда-то знакомые улицы, дома и почти не узнавала их. Всё стало иным: деревья, дороги, фасады домов. Улицы тянулись мимо, чужие и незнакомые. Или может это она сама стала другой. Город помнил то, чего она уже не хотела помнить. И молчал о том, о чём она боялась спросить.
Дом, где они жили, стоял в глубине двора. Девятиэтажка, обшарпанная, с вечно сломанным домофоном. Дима припарковался у подъезда, заглушил мотор и посмотрел на неё.
— Ты как?
— Не знаю, — честно сказала она. — Я не была здесь целую вечность.
— Можем все же передумаешь?
Полина молча открыла дверь и вышла из машины.
В подъезде было темно и прохладно. Кто-то из соседей не закрыл свой почтовый ящик, и, как когда-то точно заметил Оливер, он торчал из стены, как голодный рот.
В лифте она смотрела на цифры над дверью: они горели и тут же гасли: дав, три, четыре, пять. Стоп.
Дверь в квартиру открылась с третьего раза — замок заедал, как всегда. Она толкнула её плечом, и они вошли.
Внутри было темно и тихо. Так тихо, что звон в ушах казался громче любого шороха. Дима поставил сумку с камерой у порога, огляделся. Та же прихожая, та же вешалка, те же ботинки в углу. Он перевёл взгляд на Полину. Она стояла неподвижно, глядя на окно напротив двери.
— Я хочу, чтобы ты поставил камеру прямо тут, включи запись и подождал меня за дверью, — уверенно сказала Полина.
— Ты точно уверена?
— Пожалуйста. — резко перебила она, снимая куртку. — Я долго тут не выдержу.
Дима не стал возражать. Молча распаковал камеру, развернул штатив и наведя объектив в центр комнаты нажал «Rec».
— Включил, — сказал Дмитрий. — Я пока покурю на площадке, зови если что понадобится.
Коротко кивнул, он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.
Полина подошла к окну, собралась с силами и, открыв обе его створки, посмотрела вниз. Тело пронзил внезапный холодный ветер, и ей стало одновременно страшно и холодно, а в груди резко перехватило дыхание. Тогда она, не найдя привычного света фонаря, поймала где-то вдалеке слабый, тусклый огонёк от станции и тумблер переключился.
Тело вспомнило всё быстрее чем мозг успел осознать: руки вжались в подоконник, спина выгнулась устало, обречённо, по-мужски. Воздух в квартире стал таким же тяжёлым и невыносимым, как и её собственные мысли.
В коридоре Дима тщательно затушил сигарету о крышку мусоропровода и подошёл ближе к двери. В подъезде стояла полная тишина — та, в которой слышно, как где-то за окном гуляет ветер и гудит лампочка над головой. Он прислонился ухом к двери в надежде услышать хоть что-то, но она вдруг распахнулась с такой силой, что ручка врезалась ему в плечо, а затем по инерции гулко ударилась о стену.
Кто-то выскочил из квартиры и бросился на лестничную клетку, обрушив серию отчаянных ударов на двери лифта. Шахта глухо задребезжала, и грохот прокатился по этажам, медленно затихая где-то далеко внизу.
Цифры над лифтом горели и гасли — этаж за этажом: четыре, три, два…
Дима смотрел, как губы наблюдающего беззвучно шевелятся в сбивчивом счете, а подбородок вздрагивает в такт каждому этажу.
— Слишком поздно, — послышатся голос. — Слишком…
Лифт спустился до первого этажа. Цифры погасли. И тогда фигура, будто в бреду, вбежала обратно, оставив дверь в квартиру распахнутой.
Дима смотрел на фигуру из коридора, не в силах пошевелиться. Эта спина, коренастые плечи, этот до боли знакомый наклон головы. Одна нога стояла на табурете, другая уже занесена над подоконником. В руке светился телефон, выхватывая из сумрака дрожащие пальцы, набирающие номер.
Дима услышал гудки. Длинные, тягучие, как капли в пустом ведре. Один. Другой. Третий.
— Абонент сейчас не может ответить. Вы можете оставить сообщение после звукового сигнала.
Длинный гудок.
Через мгновение фигура уже стояла двумя ногами на подоконнике.
— Оливер, сынок… — успел расслышать Дима и в ту же секунду рванулся в квартиру.
Ноги сами бросили его вперёд, потому что в этом шёпоте, и в этом имени, было что-то страшнее любого крика. Что-то, что могло означать только одно: прощание.
Ветер трепал волосы стоящего на подоконнике, рвал занавеску. Рука с телефоном всё ещё была прижата к уху, а нога уже готовилась сделать роковой шаг.
— Полина! — заорал Дима, но она не отреагировала. И сделала шаг вперёд.
В последний момент он обхватил её за талию и дёрнул назад — они оба рухнули, сбросив камеру вместе со штативом на пол.
Чувствуя, как бешено колотится её сердце, Дима обхватил её за живот и прижал к себе. Она извивалась в истерике, вырывалась, колотила его локтями и кулаками по рукам, по лицу, билась в агонии.
— Это я во всём виновата! — кричала она. — Я ушла! Я не вернулась! Я не поняла! Он пытался…
— Тихо, тихо, тихо, — Дима гладил её по голове, прижимал, не давая вырваться. — Ты ни в чём не виноват. Слышишь? Ни в чём.
Она стихла не сразу. Ещё долго вздрагивала и всхлипывала, вжимаясь в его плечо — пока наконец не пришла в себя. Какое-то время они так и лежали на полу, обняв друг друга.
Дима смотрел в потолок. По потолку бегали бесформенные блики фар проезжающих под окнами машин.
— Он пытался, — прошептала она в последний раз.
— Знаю, — тихо ответил Дима и крепче прижал её к себе. — Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём.
Он вдруг осознал, что никогда не делал этого раньше. Ни разу за все эти годы. Держать её так — близко, по-настоящему, не в мыслях или фантазиях. То, о чём он так долго мечтал, вдруг сбылось — в самый странный и неподходящий момент. В этом ужасе и страхе, на этом холодном полу.
Он всегда любил её. С первой встречи. И ни разу не сказал. Не решился. Не посмел. А теперь она была в его объятиях, разбитая, чужая, своя — и он гладил её по волосам, как гладят самое дорогое, что когда-либо имели.
Он продолжал медленно водить ладонью по её голове, слушая, как выравнивается её дыхание. И в этой тишине, наполненной страхом и отчаянием, ему показалось, что время остановилось.
В этот миг не существовало ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас. Только этот ужасный и одновременно счастливый миг.
05:24
Дима проводил Полину до калитки.
Уже светало и небо начинало белеть. Фонарь у дома всё ещё горел — упрямо и бессмысленно, словно не соглашаясь с тем, что очередная ночь подошла к концу.
— Ты точно справишься? — спросил Дима заводя мотор.
— Да, — тихо ответила она. — Не беспокойся.
Он хотел что-то добавить — но слова будто застряли где-то внутри и не хотели выходить наружу. Последний раз он взглянул на неё через стекло, а потом просто кивнул и тронулся с места.
Полина смотрела вслед красным огонькам, пока они не растаяли за поворотом и только после этого зашла в дом.
Было тихо. Очень тихо. Только половицы поскрипывали под ногами, когда она поднималась по лестнице на второй этаж. В коридоре она остановилась, перевела дыхание.
Случившееся накануне всё ещё сидело внутри тяжёлым, липким комком. Но она обещала Диме, что всё будет хорошо. И она обязательно сделает всё возможное, чтобы так и произошло.
Она толкнула дверь в комнату Оливера и замерла на пороге.
Вместо того чтобы спать он сидел на полу, спиной к двери, и что-то делал. Сосредоточенно, не отрываясь.
Она подошла ближе и увидела чёрный лак.
Её лак для ногтей. Тот самый, который она купила ещё в Москве, когда думала, что будет ходить по театральным премьерам и пить шампанское в антрактах между представлениями.
Оливер водил кисточкой по своим маленьким ногтям. Неумело, но старательно. Точь-в-точь как она сама.
— Оливер, — тихо сказала она.
Он вздрогнул, обернулся. Посмотрел на неё снизу-вверх — и улыбнулся.
— Мам, смотри. Я как ты.
Она села рядом на пол. Взяла его руку в свою, посмотрела на чёрные, криво накрашенные детские ногти.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она.
Оливер пожал плечами.
— Ты красишь. И я тоже. Чтобы быть красивым, как ты.
Она прижала его к себе. Так крепко, как только смогла и поцеловала.
И в эту секунду она вдруг поняла: он не просто дурачится. Он тянется к ней и подражает, потому что никого другого нет рядом. А ему нужен отец. Кто-то, кто своим примером научит его быть мужчиной.
— Ты бы хотел услышать его голос? — спросила она тихо. Так тихо, что слова почти не прозвучали.
— Чей?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Голос папы.
Он не задумываясь кивнул несколько раз.
Полина встала. Подошла к окну, распахнула его. Холодный воздух уже привычно ворвался в комнату, качнув занавеску. Она закрыла глаза, собираясь переключить тумблер, войти в образ, стать им — хотя бы на несколько минут, для своего сына.
И вдруг она услышала позади себя звуковой сигнал и чьё-то тяжелое дыхание, словно звучащее из динамика.
Она обернулась.
Перед ней на кровати стоял Оливер. Он, демонстративно вытянув руку, держал в ладони свой телефон — подарок Казимира на день рождения, в смешном синем чехле с динозавром и трещинкой на защитном стекле. На экране горел значок воспроизведения. Он уже нажал на кнопку, не спрашивая разрешения.
Из динамика послышался шум, помехи, тяжелое дыхание, а затем:
— Оливер, сынок. Я хочу, чтобы ты знал кое-что. Я очень тебя люблю. И маму. Вы — лучшее, что у меня было.
Пауза. Невыносимо длинная.
— Но я устал. По-настоящему устал. Не от вас. От себя самого. Я не могу больше притворяться, и не хочу, чтобы вы видели, как я разваливаюсь на части.
Снова молчание — только шорох одежды и шаги.
— Полина… ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём. Ты пыталась меня спасти, но теперь уже ничего нельзя изменить. Прости. Я принял решение.
Долгая тишина. Слышно только дыхание.
— Я оставляю вам эту запись, чтобы вы знали: это не ваша вина. Это мой выбор. Я просто сломался. Простите меня.
Голос дрогнул, и в нём на мгновение проступило что-то тёплое, почти радостное.
— Сынок, ты, наверное, уже не помнишь ту песню, которую я пел тебе, когда ты был совсем маленький и не мог уснуть. Про зубную пасту, пузыри и свет за окном.
И вдруг — тихо, почти шёпотом, он запел.
Голос срывался, но мелодия была простая и знакомая. Он пел про фонарь, который горит в любую погоду, про то, что даже когда никого нет рядом — свет остаётся. Про то, что бояться нечего и стоит только закрыть глаза, как он тут же услышит его шаги за дверью.
— Всё это время… — голос Полины внезапно как будто замер — …запись была у тебя?
Оливер опустил глаза.
— Папа сказал, что ты не виновата. И что он устал. Я не всё понял, но… — он запнулся, сглотнул — …главное я понял. Он не злится на тебя. Я хотел, чтобы ты знала.
Последнюю фразу он договорил, почти проглатывая слова. Быстро сбил ладонью слезу со щеки, не поднимая глаз, добавил:
— Ты не злишься? — тихо спросил он. — Я не показал раньше… потому что это был наш с папой последний секрет.
Она рванулась к нему и прижала изо всех сил, и он обнял её в ответ — так же крепко и жадно, будто она могла вот-вот исчезнуть. Впервые за год она по-настоящему ощутила его мужское дыхание, рост, каким он стал большим и сильным.
— Оливер, сынок, всё в порядке, — сказала она и прижала его к себе с новой силой, уткнувшись носом ему в макушку и целуя его голову сквозь волосы.
Они сидели на полу, обнявшись, и слушали песню, доносившуюся из динамика. И вдруг Полина отчётливо осознала: внутри, там, где жил тумблер, стало тихо. Она попыталась представить свет за окном, тяжесть в плечах, тот самый мужской изгиб спины, но ничего не почувствовала. Это тело теперь было только её. Дар ушёл. Или просто больше не был нужен.
Она посмотрела в окно. Несмотря на утро, фонарь всё ещё горел. Равнодушный. Вечный. Но теперь он был просто фонарём — чужим и безразличным.
Песня оборвалась не сразу. Сначала стих голос, потом дыхание и шум ветра. А потом запись выключилась.
— Мам, — сказал Оливер. — Он же не ушёл. Он просто… где-то в другом месте. И теперь всегда сможет спеть нам оттуда, да? Когда захотим — можем включить и послушать. Он рядом. Просто по-другому.
Она улыбнулась сквозь слёзы, обняла его и поцеловала.
— Да, — сказала она. — Всегда.