Ровно сто лет назад появился текст, который во многих смыслах расширил границы дозволенного. Треснули жанровые и сюжетные рамки, синтаксис покосился и разошёлся по швам, а в советский бытовой реализм просочилась самая настоящая метафизика.
Имя автора этого произведения я назову в самом финале — как ключ, который вы получите, пока ваша комната не обернулась стадионом или непроглядной пустыней.
Сюжет рассказа неподвластен рациональному толкованию. Его нельзя просто пересказать — его можно только испытать, опробовав на себе и на пространстве вокруг. И пока особое вещество не ляжет на стены, пол и — главное — на саму поверхность смысла, вы не узнаете, действует ли квадратурин на самом деле.
Суть же вот в чём.
Берётся жанр, стиснутый собственными законами, — в нашем случае это будет некое подобие эссе. За основу берётся вышеупомянутый рассказ. Впечатления обильно смазываются веществом, раздвигающим границы, — и эссе принимается расти, взламывая рамки читательских ожиданий.
Сперва это ощущается почти сладостно: наконец-то есть где развернуться. Затем рост перестаёт подчиняться воле автора. Он протекает уродливо, рывками: одни мысли уползают вкось, другие наваливаются сверху всей своей тяжестью. Наконец текст наливается кромешной тьмой и заполняется криком — и в этот миг автор и читатель с одинаковой оторопью обнаруживают, что безвозвратно заплутали.
Автор «Квадратурина» не взял на себя труд объяснить природу созданного им вещества и не оставил внятных наставлений касательно его применения. Он всего лишь явил комнату, которая расползается, и человека, который в ней истончается до полного исчезновения.
Я попытаюсь войти в этот загадочный текст вместе с вами. Материальным воплощением моего эссе послужит комната, в которой я сейчас нахожусь.
Я смажу её пределы квадратурином — иначе говоря, принципом безудержного расширения — и стану вести записи, пока буду находить в себе силы стучать по кнопкам клавиатуры или тарабанить по тачпаду телефона.
И если вам вдруг почудится, что эссе рушится у вас на глазах, утрачивает связность, захлёбывается повторами и наконец кричит — не держите на меня зла. Это не оплошность. Это и есть созданный автором метод онтологической трансгрессии.
Что ж, приступим.
Часть первая. Пять слоёв
Слышали?
Это не метафора. Это в точности то, что вам только что довелось услышать. Возможно, в коридоре. Возможно, в соседней комнате, в вагоне метро или в рабочем кабинете. А может, кто-то просто постучал в дверь вашей квартиры — коротко, требовательно, без ответа.
Откройте.
Откройте что угодно. Не обязательно дверь — пусть это будет окно или шкаф. Можно даже мысленно. Не вставайте с места. Откройте внимание. Выдержите паузу на три удара пульса.
Три. Два. Один.
В комнату входит гость.
«Длинный, серый, под цвет сумеркам, всочившимся в окно».
Он обводит глазами стены и вдруг заявляет:
«Вот именно: спичечная коробка».
Он говорит «восемь с десятыми» не только про комнату гражданина Сутулина, но и про тот самый текст, который вы читаете. Слова стоят плечом к плечу. Поля узкие. Абзацы прижаты друг к другу — дышать нечем.
Гость предлагает бесплатный тюбик.
Вы тоже его получите — точнее, он у вас уже есть, но в ином медиуме. Возьмите обычный лист бумаги, откройте чистый файл на компьютере или заметку в телефоне. Это и будет ваш тюбик.
А пока что гость дополняет:
«Для ращения пространства».
Я не знаю, как описать этот предмет. Наподобие:
«узкий темный тюбик, напоминающий обыкновенные тюбики с красками, с плотно навинченной пломбированной головкой».
На этикетке — одно слово «Квадратурин».
Представьте себе любой тюбик. С пастой, с кремом, с краской. Можете даже взять нечто похожее, подвернувшееся под руку: крем, зубную пасту, горчицу.
Принципиальной разницы нет.
Существенно другое: гость отдал его бесплатно. Просто так. В рекламных целях. И попросил взамен только подпись в ведомости, подтверждающей факт получения тюбика. Это чистая формальность, бюрократический жест. Но именно с этой подписи всё и начнётся.
ВНИМАНИЕ. ВПЕРЕДИ САМОЕ СТРАННОЕ!
Разведите квадратуриновую эссенцию в пропорции: одна часть текста на две части вашего дыхания.
Прочитайте следующее предложение на вдохе:
«Сутулин, не подымаясь с кровати, протянул привычным движением ногу к дверной ручке и дёрнул».
Выдохните.
Восстановите дыхание. Отдышитесь и наберите полную грудь воздуха.
А теперь перечитайте то же предложение на выдохе:
«Сутулин, не подымаясь с кровати, протянул привычным движением ногу к дверной ручке и дёрнул».
Что изменилось?
Возможно, ничего. А возможно, вы расслышали, как кто-то покинул комнату, или даже услышали скрип двери. Звук возник не сам — он возник из щели между первым и вторым прочтением. Это и есть квадратурин.
Теперь возьмите ваш путевой лист и ЗАПИШИТЕ ЦИФРАМИ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНУЮ ПЛОЩАДЬ вашей комнаты. Это нужно, чтобы зафиксировать изначальные параметры.
Кажется, гость, прежде чем исчезнуть, успел добавить:
«Состав не оставляет никаких пятен, не портит обои и даже способствует — попутно — выведению клопов».
Клопы в данном случае — это ваше желание сказать: «Это всё ненастоящее». Отгоняйте его. Квадратурин не терпит сомнений.
«Сутулин снял пиджак и приступил к эксперименту. Он мазал стены, придвинув табурет к дверям, выставив кровать на середину. Он ползал с блюдцем, макал платок и водил им вдоль обоев».
Даже если у вас нет обоев, у вас есть границы жанра. Ваша задача сейчас — смазать их.
Вот список этих границ:
Первая. Граница между чтением и письмом. Вы читаете данный текст — и таким образом уже формируете свою ответную реакцию. Пусть даже в голове. Пусть даже одну фразу.
ЗАФИКСИРУЙТЕ ЕЁ на вашем путевом листе. Любую реакцию, только что пришедшую на ум. «Мне тесно». «Я согласен». «Это глупо». «Пошло оно всё». Неважно. Главное запишите.
Вторая. Граница между текстом и полем. Посмотрите на этот документ. Видите, где заканчивается строчка и начинается белое поле справа? Мысленно или буквально протяните текст вправо — мышкой или пальцем за границу экрана, так, чтобы текст исчез. Представьте, что буквы уползли за край. Удерживайте внимание на этом смещении столько, сколько сможете.
Третья. Граница между «читателем» и «героем». Сутулин — это не я. Но сейчас, пока я пишу это эссе, я становлюсь Сутулиным. А вы? Вы гость? Вы комиссия по перемеру жилых площадей? Или вы и есть тот самый квадратуриновый рекламный агент?
Не отвечайте сразу.
Придумайте себе роль, а затем ЗАРИСУЙТЕ ИЛИ ОПИШИТЕ ЕЁ ДЕТАЛЬНО в путевом листе. Но прежде — смажьте этот вопрос и всё, что с ним связано, с той скрупулёзностью и надеждой, с какой это делает сам Сутулин:
«Сутулин работал до ночи. Жидкость пахла горьковато-пряно. У него закружилась голова».
У меня тоже.
Я пишу эти строки и чувствую, как текст начинает пульсировать. Слова налезают на слова. Я хотел написать «горьковато-пряный запах», а написал «горьковато-пряно». И не стал исправлять. Без существительного — потому что оно уползло, как и в нашем недавнем опыте.
Тем временем тюбик опустел:
«Чёрный сон тотчас же упал на него сверху: и тюбик, и человек стали пусты».
Вы можете остановиться здесь. Или перейти к следующей главе. Но знайте: вещество уже нанесено. Оно будет работать, даже если вы закроете файл, выключите компьютер или отшвырнёте телефон.
Ваша комната — та, в которую превратилось это эссе, — начнёт расти. Проверьте поля. Проверьте расстояние между строками. Мне кажется — они стали шире.
Что-то есть?
В таком случае поздравляю. Теперь вы тоже внутри этой комнаты.
Часть вторая. Примерка
Вы проснулись — но не буквально: глаза ваши открыты, вы читаете.
Сутулин тоже проснулся понарошку, но ровно наоборот — лежал, не размыкая век, в надежде вернуть своё законное право на осколки несправедливо украденных сновидений.
«Два голоса начали шепотом. Затем по ступеням звучности — с piano на mf, с mf на f: ff — прорвало сон Сутулину».
Соседи орали, пытаясь перекричать собак и кастрюли. Привычным движением Сутулин потянулся к краю стола, где стояли часы.
Сделайте это.
Закройте глаза. ВЫТЯНИТЕ РУКУ туда, где обычно лежит нечто знакомое. Телефон. Кружка. Мышка.
«Тут-то и началось: рука долго тянулась, щупая воздух: ни часов, ни стола не было».
Откройте глаза.
Ну что — вы нащупали пустоту?
«Все вещи были те же: и коврик, затертый и куцый, выползший вслед за столом куда-то вперед, и фотографии, и табурет, и желтые узоры на обоях, — но все это было расставлено непривычно широко внутри растянувшегося комнатного куба».
ОГЛЯДИТЕСЬ. Не вставая.
Просто поверните голову. Ваша комната — та, где вы сейчас читаете, — изменилась?
Может быть, стул стоит чуть левее, чем вы запомнили? Может быть, окно раздалось шире? Может быть, дверь, которая всегда была справа, теперь отодвинулась чуть в сторону?
Не проверяйте рулеткой.
Вы всё равно не поверите измерениям. Просто впустите в себя это ощущение: что-то сдвинулось.
«Сутулин радостно засмеялся. Ну вот, наконец».
Потому что теперь можно зашагать из угла в угол. Попробуйте. Встаньте. СДЕЛАЙТЕ МАКСИМАЛЬНОЕ КОЛИЧЕСТВО ШАГОВ В РАЗНЫХ НАПРАВЛЕНИЯХ. Без цели и смысла.
Чувствуете, как пространство раздалось в стороны?
Просто почувствуйте возможности, которых у вас не было до этого дня. Обязательно ЗАПИШИТЕ В ПУТЕВОЙ ЛИСТ СОБСТВЕННЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ и количественные показатели сделанных шагов.
Сутулин, шагая по комнате, засмеялся, а потом неожиданно испугался:
«Шаги могут услышать — там за стенами — справа, слева, сзади».
Он быстро нагнулся, снял штиблеты.
«Отдался удовольствию прогулки, беззвучно шагая в одних носках».
Сделайте это.
Буквально или мысленно представьте, что вы снимаете обувь. Станьте чуточку легче и тише. Потому что за стенами — другие. Они не должны узнать о произошедшем. Если узнают — придут с комиссией. С перемером жилплощади.
Вам это нужно?
Лучше шагайте беззвучно.
Сутулин обошёл комнату. Проверил углы. Увидел, что наружный угол «затупился и гнал стенку куда-то вкось». Внутренние углы расширились меньше. Квадратурин работал неравномерно, своенравно, словно живое капризное существо.
За окном уже было утро. Коммунальная квартира резко и одновременно просыпалась.
«Мимо дверей шмыгали люди. Хлопала дверь умывальной».
Сутулин подошёл к порогу.
«Затем, сунув руки за спину, попробовал зашагать из угла в угол: вышло».
У вас есть ключ. Не буквальный. Метафорический. Это ваш документ, чистый лист или просто память о том, как вы зафиксировали первоначальную площадь помещения.
А теперь запишите КАКОЙ ЭТА ПЛОЩАДЬ ОЩУЩАЕТСЯ СЕЙЧАС — в метрах или в процентном соотношении.
«Все хорошо, но осложняет. Скажем, буду запирать и ключ с собой. Ну а замочная скважина? А после вот окно: надо занавесить. Сегодня же».
Любой может заглянуть в ваш новый мир снаружи и увидеть, как растёт ваша комната — особенно через окно.
Занавесьте его. Прямо сейчас.
Хотя бы так же мысленно. Представьте ткань, которая закрывает края рамы. Пространство остаётся видимым. Но вероятность быть застуканным снижается. Меньше напряжения. Есть только растущее, дышащее пространство внутри.
«Боль в виске утоньшилась и стала тягучей».
Потрогайте свой висок. Чувствуете?
Не боль. Скорее, призрак боли — как будто нечто, там обитавшее, только что отхлынуло. Это тоже квадратурин.
Сутулин оделся. Вдвинул боль в картуз. Послушал у двери. Быстро открыл. Быстро вышел. Быстро защелкнул ключом.
«В прихожей терпеливо дожидалась хозяйка».
Она хотела говорить про домком. Про заявление.
— Спешу, — качнул Сутулин картузом и поспешил по ступенькам вниз, на службу.
Вы тоже можете выйти. Закрыть этот путевой лист. Вернуться через час. Посмотреть, не вырос ли текст. Не расползлись ли поля. Не появилось ли новое слово там, где только что зияла пустота.
И не забудьте ВСЁ ЗАКОНСПЕКТИРОВАТЬ!
Лично я никуда не ухожу, хоть квадратурин работает и без меня.
Часть третья. Уползающая стена
Вы вернулись.
В сущности, вы никуда и не уходили, а вот Сутулин действительно вернулся со службы — а с ним и вы, в то время как комната ждала вас обоих.
Он вошёл. Включил свет. Остановился.
«Этого он не предвидел — никак».
Сделайте паузу и ВГЛЯДИТЕСЬ, ПРИСТАЛЬНО, В ПРОСТРАНСТВО ВОКРУГ СЕБЯ.
Оно изменилось?
Сутулин увидел, что, пока его не было, комната ещё больше раздалась вширь. Пока он считал цифры, пока дышал чужим, спёртым воздухом, пока думал о чём угодно, кроме неё, — она росла.
«Квадратурин продолжал делать свое дело. За восемь-девять часов, пока хозяин был вне, он успел раздвинуть стены на добрую сажень».
А это между прочим побольше двух метров. Комната выросла без него. Без разрешения. Без свидетелей.
Проверьте свою комнату. ОСМОТРИТЕСЬ ВОКРУГ. Может быть, стена, которая вчера была на месте, сегодня отступила в сторону.
«Вытянутые невидимыми тяжами половицы зазвенели от первого же шага, как органные трубы».
ВСТАНЬТЕ И СДЕЛАЙТЕ ШАГ. Услышали?
Пол под вами — не пол. Он духовой птичий орган. Он звучит совой. Каждая половица — нота. Каждый шаг — аккорд.
«Вся комната, растянутая и уродливо развороченная, начинала пугать и мучить».
Сутулин сел на табурет, оглядел свой «гробовидный жильевой короб» и вдруг понял, в чём дело. Потолок. Его-то он и не смазал. Эссенции не хватило.
«Жилкороб расползался только вбок и вдоль, ни на дюйм не подымаясь кверху».
Комната становилась бесконечной плоскостью под низким, давящим потолком.
Вы когда-нибудь бывали в таком месте — где можно идти вечно, но нельзя выпрямиться в полный рост? Чувствуете, как потолок наваливается на макушку?
«Остановись. Надо остановить эту квадратуринью штуку. Или я…»
Он зажал голову ладонями.
Прижмите ладони к вискам. Чувствуете? Там, под пальцами, что-то вращается, крутится внутри, не утихая.
«Голова все не унималась».
Сутулин занавесил распухшее окно канареечно-жёлтым тюлем — чтобы никто не увидел.
«Хотя окна в доме напротив были черны, Сутулин закрылся от них желтым платом занавесок».
Ваше окно, за неимением настоящего, — это экран с текстом.
Белые поля вокруг текста — это подоконник и рама. Вы занавесили его ещё в прошлой главе?
Если нет — СДЕЛАЙТЕ ЭТО СЕЙЧАС. Буквально или мысленно. Придвиньте что-нибудь к краю, заслоните проём — книгой, ладонью, рукой. Всё сгодится. Теперь никто не увидит, как растёт ваша комната.
Тем временем Сутулин погасил свет и лёг.
«Сначала был короткий сон, потом разбудило чувство какой-то неловкости».
Он подоткнул одеяло под себя и снова попытался уснуть.
«И снова то же неприятное ощущение безопорности впуталось в сон».
Прислушайтесь к своему телу. Прямо сейчас.
Вы сидите? Стоите? Лежите?
Чувствуете опору под спиной, под ногами? Или вам мерещится, что опора уползла? Что вы висите в пространстве, как Сутулин, который проснулся от того, что стены рядом больше нет?
«Он поднялся на ладони и свободной рукой провел вокруг себя: стены не было».
Сделайте это. Приподнимитесь на ладонях. Если вы сидите — просто оторвитесь от спинки стула. Проведите рукой вокруг себя. Не вставая. Просто по воздуху.
Нащупали стену?
«Чиркнула спичка».
Яркая вспышка — на секунду. И комната, которую вы увидели, уже не та, что была утром. Она больше. Она уходит в темноту, и края её теряются где-то там, за пределами света.
«Растет, проклятая, растет. Стиснув зубы, Сутулин сполз с кровати и, стараясь не шуметь, осторожно придвинул сначала передние, потом задние ножки кровати вслед уползающей стене». … «Слегка знобило».
Вам тоже холодно?
Поднимите воротник. Квадратурин вытягивает тепло вместе с пространством.
«Не зажигая больше света, он пошел искать в углу на гвозде пальто, чтобы укрыться теплее. Но на стене крюка на вчерашнем месте не было, и несколько секунд нужно было шарить по стене, пока руки не наткнулись на мех».
Где сейчас ваше пальто? Или свитер? Или что-то тёплое, что вы могли бы накинуть на плечи? Просто вспомните, где оно висит. Оно там?
Вы уверены?
«Он, хотя вокруг еще было темно, старался не раскрывать глаз: так лучше».
Лучше не видеть, как растёт комната и уползают стены. Не видеть, что ты в незнакомой пустыне, которая когда-то была комнатой.
Сутулин промучился всю ночь.
Он придвигал кровать к уползающей стене. Прижимался головой и коленями к холодеющим поручням, засыпал, просыпался — и снова возился у ножек. Он даже старался, не раскрывая глаз, просто неподвижно лежать.
Всё было тщетно.
Приостановите чтение и СДЕЛАЙТЕ НЕСКОЛЬКО ФОТОГРАФИЙ СВОЕГО ПОМЕЩЕНИЯ для путевого листа.
Займитесь своими делами. Поспите или наоборот потрудитесь. Не думайте о произошедшем. Не проверяйте размеры помещения. Не выглядывайте в окно в поисках сместившихся ориентиров.
Просто СОХРАНИТЕ ДОКУМЕНТ, ЗАКРОЙТЕ ЕГО ИЛИ УБЕРИТЕ В СТОЛ. Главное ничего не перечитывайте.
Отстранитесь и вернитесь к чтению не раньше вечера следующего дня.
Часть четвёртая. Казарма
Сутулин отслужил свой очередной день. Вы, вероятно, прожили его по собственному плану: отдыхали, спали или, как наш герой, с головой уходили в дела и заботы.
Главное — не думали о комнате, а комната меж тем — напротив.
«Когда к следующим сумеркам, отслужив свой день, Сутулин подходил к порогу своей комнаты, он не торопил шагов и, войдя, не испытал ни изумления, ни ужаса».
Так же и вы, не торопите собственную наблюдательность. ВСМОТРИТЕСЬ В ПРОСТРАНСТВО.
«Когда зажглась, где-то там, далеко под низким длинным сводом, тусклая шестнадцатисвечная лампочка, желтым лучам которой трудно было и дотянуться до черных, врозь расползшихся углов огромной и мертвой, но пустой казармы, которая еще недавно, до Квадратурина, была такой тесной, но такой своей, обжитой и теплой крохотушей, — он покорно пошел навстречу желтому, умаленному перспективой квадрату окна».
Если захотите — прочитайте эту цитату ещё раз. Медленно. Вслух или про себя — но непременно по слогам, увязая в них.
Пространство было огромное. Оно растянулось. В нём было всё: и лампочка, которая еле теплится, и чёрные углы, и казарма, и та тесная «крохотуша», от которой действительно не осталось и следа.
Сутулин тем временем уже стоял у окна.
И вы ВСТАНЬТЕ. Посмотрите на свет. На тусклый, жёлтый, «умаленный перспективой».
СДЕЛАЙТЕ НЕСКОЛЬКО ЗАРИСОВОК ИЛИ ФОТОГРАФИЙ для путевого листа. Затем переведите взгляд обратно в комнату.
«Оттуда с жалко и трусливо затиснувшейся в приоконный угол кровати он смотрел тупо и устало сквозь глубоко всверлившуюся боль на качание теней, приникнувших к половицам, на низкую и гладкую навись потолка».
Чувствуете, как потолок давит?
Он низкий и гладкий, как глыба. Вы не можете выпрямиться в полный рост — только оборачиваться, на этот жалкий квадрат окна, который с каждым шагом, приближающим вас к кровати, становится всё меньше и меньше.
«Вот — вытеснится этакое из тюбика, расквадратится: квадрат в квадрат, квадрат квадратов в квадрат. Надо думать в обгон: если его не передумаешь, перерастет оно и…»
И вдруг в дверь несколько раз гулко ударили кулаком
— Гражданин Сутулин, вы дома?»
Прислушайтесь.
Не к тексту. К пространству за вашей спиной. Там, где дверь. Или где дверь была раньше, до того как стены уползли.
«И оттуда же издалека приглушенный и еле слышный голос хозяйки:
— Дома. Спит, верно».
Сутулина обдало потом. Они там. Комиссия. Сапоги. Цифры. Перемер.
«А вдруг не успею дойти — и они раньше…»
Он начал идти к двери. Через темноту. Через пустоту. Через казарму, которая стала его комнатой.
«И, стараясь беззвучно ступать (пусть думают, что спит), он долго шел сквозь темноту к двери».
Оказавшись на пороге, Сутулин пробормотал в дверь что-то невнятное, вроде:
«— Кто?
— Да откройте, что вы там заперлись. Комиссия по перемеру. Перемерим и уйдем».
Они здесь.
Те, кого он страшился с самого утра. Те, ради кого он занавешивал окно и прятал ключ в картуз.
«Сутулин стоял, припав ухом к двери. Там, за тонкой доской, топотали тяжелые сапоги. Произносились какие-то цифры и номера комнат».
ПРИПАДИТЕ УХОМ К ДВЕРИ. К границе между вами и миром. К экрану. К белому полю документа или к настоящей двери. Слышите? Там кто-то ходит. Считает. Перемеряет.
«— Откройте».
И тогда Сутулин сделал последнее, на что ещё оставалось сил.
«Одной рукой Сутулин охватил головку штепселя, стараясь скрутить его, как скручивают голову птице: штепсель брызнул светом, затем кракнул, бессильно завертелся и обвис».
ВЫКЛЮЧИТЕ СВЕТ. Уменьшите яркость экрана. Или просто закройте глаза на секунду. Тьма. Теперь комиссия не увидит, как выросла комната.
Но они всё равно стучат.
«В дверь снова ударили кулаком:
— Ну».
Сутулин повернул ключ.
«В раму двери вдвинулась черная широкая фигура».
Человек из комиссии быстро заговорил:
«— Зажгите свет».
А Сутулин отвечает:
«— Перегорела».
Цепляясь за дверную ручку и жгут провода, Сутулин пытался заслонить собой расползшееся, предательское пространство.
ЗАСЛОНИТЕ СОБОЙ ЭКРАН и вы. Рукой. Телом. Чем угодно. Пусть комиссия ничего не увидит. Пусть они думают, что здесь всё по-прежнему. Восемь с десятыми. Спичечная коробка.
«У кого там спички? Дай-ка коробок. Посмотрим все-таки. Для порядку».
Черная масса, отшагнув назад, пропустила вперед комендантку-хозяйку.
«— Да что смотреть-то там? Восемь аршин по восемь раз смотреть. Оттого что меряете, небось не прибавится. Человек тихий, после службы прилег — отдохнуть не дадут: мерить да перемеривать. Вот другие, которые и права-то на площадь не имеют…»
Комиссия устало сдалась:
«— Оно и впрямь, — пробурчала черная масса и, качнувшись с сапожища на сапожище, осторожно и даже почти ласково втянула дверь в свет».
Дверь закрылась. Сапоги удалились. Голоса затихли.
Сутулин остался один.
«Один на подгибающихся ватных ногах среди четырехуглой, ежесекундно растущей и расползающейся тьмы».
Вы тоже остались одни. Чувствуя каждую секунду. Каждую букву. Каждый зазор между словами.
«Четырехуглая, ежесекундно растущая и расползающаяся тьма».
Прочитайте это ещё раз. Медленно, по слогам, отдаваясь их расползанию:
«Че-ты-рёх-уг-ла-я. Еже-се-кунд-но. Рас-ту-ща-я. И рас-пол-за-ю-ща-я-ся ть-ма».
Часть пятая. Крик
Сутулин не стал ждать.
«Выждав, когда шаги угомонились, он быстро оделся и вышел на улицу».
ВСТАНЬТЕ ПРЯМО СЕЙЧАС и НАПРАВЛЯЙТЕСЬ К ВЫХОДУ. Неважно, где выход, — у двери комнаты или на границе документа. Просто представьте, что вы выходите.
Холодно?
«К ночи поднялся ветер: он тряс голыми иззябшими ветвями деревьев, раскачивал тени, гудел в проводах и бился о стены, будто пробуя их свалить».
Услышьте этот ветер — он хлещет птиц, пытаясь сбить их с пути. Но они держатся. Ветер бьёт их о стены домов, о границы вашего документа, пахнущего квадратурином.
НАПИШИТЕ ПОРТРЕТЫ ЭТИХ ПТИЦ в вашем путевом листе.
«Пряча изострившуюся боль в виске от ударов ветра, Сутулин шел, то ныряя в тень, то окунаясь в светы фонарей».
Ваша боль в виске — она ещё там? Или стала острее? А может уползла куда-то глубже: в затылок, в позвоночник, в самую сердцевину текста? Не трогайте её. Пусть идёт с вами — как комната, которая помнит о вас, даже когда вы её покидаете.
Вдруг Сутулин ощутил прикосновение.
«Что-то тихо и нежно, сквозь грубые толчки ветра, коснулось локтя».
Он обернулся.
«Под бьющими о черные края перьями знакомое, с задорно прищуренными глазами лицо».
Женщина. Та, которую он знал. Та, которая должна была уехать. Но не уехала. Осталась. Или вернулась. Или никогда не уезжала, просто он запамятовал.
Она:
«— Да узнайте-ка же вы меня. Смотрит мимо. И поклонитесь. Вот так».
Сутулин наклонил картуз.
«— Но ведь вы должны были уехать. И здесь? Значит, помешало что-то…»
А она отвечает:
«— Да — вот это».
Сутулин вдруг отчётливо почувствовал, как замшевый палец касается его груди. Тычет в сердце — или в то место, где оно должно быть анатомически. Туда, где боль въелась глубже всего.
Она продолжает:
«— Пойдём к вам. Как тогда. Помнишь?»
Сутулин:
«— Ко мне нельзя».
Отводя взгляд.
«— У меня… нехорошо, — ронял он в сторону, снова отдернув и руки, и зрачки».
А она смеялась. Не зло. Нежно. Ветрено — под стать погоде.
«— Вы хотите сказать: тесно. Боже, какой смешной. Чем теснее…»
Ветер оторвал конец фразы, и Сутулин не услышал, что там было. Переспрашивать не стал — додумывал уже на ходу. Может быть, «чем теснее, тем теплее», а может, «чем теснее, тем меньше секретов из прошлого».
«Дойдя до поворота, он оглянулся: женщина продолжала стоять, прижав муфту к груди, как щит; узкие плечи ее свело зябью; ветер цинично трепал ей юбку и задирал полы пальто».
Она стояла. Смотрела. Ждала.
«Завтра. Всё завтра. А сейчас … и, частя шаги, Сутулин решительно повернул назад».
Назад. В комнату. В казарму. В пустыню.
«Порывшись в карманах, Сутулин отыскал коробку спичек: она была почти пуста. Значит, три-четыре вспышки — и всё».
ВЗГЛЯНИТЕ НА ВАШ ТЕЛЕФОН.
Сколько процентов заряда там осталось? Десять? Пять? Скоро он погаснет. И вы останетесь один в темноте с осознанием того, что вы не в состоянии контролировать даже место своего собственного нахождения.
Сутулин чиркнул первую спичку.
«Свет пополз желтыми радиусами сквозь черный воздух».
Он успел увидеть: крючки на стене, пиджак, зонт. И не оглянулся. Потому что знал — там, за спиной, зияет пустота.
Вторая спичка.
«Глядя в пол, он направился в тот угол, — если он еще угол и если еще там, — куда, по его расчету, должна была сползти кровать».
Он искал знакомые вещи. Узел. Пальто. Хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Хоть что-нибудь, что осталось от той жизни, до квадратурина.
Третья спичка. Огонь попал под дыхание. Погас.
Осталась последняя.
«Он чиркнул ею раз и другой: огня не получалось. Еще раз — и шуршащая головка ее, отвалившись, выскользнула из пальцев».
Тьма. Он потерял направление.
«Он шел — шаг к шагу, шаг к шагу — с пальцами, протянутыми вперед, и не находил ничего: ни узла, ни крючьев, ни даже стен».
ЗАКРОЙТЕ ГЛАЗА, И ПРОТЯНУВ РУКУ ВПЕРЕД ПРОЙДИТЕ ПО КОМНАТЕ. Попытайтесь нащупать что-нибудь. Стену. Край стола. Дверь. Книгу. Чашку. Что угодно.
Нащупали?
«Тело облипло холодом и потом. Ноги странно выгибались. Человек присел на корточки, ладонями ударившись в доски пола: «Не надо было возвращаться».
Он растворялся в ней — в этой комнате. А комната росла. Каждую секунду. С каждым новым ударом пульса. С каждым пропущенным вдохом. С каждым смыканием век. Она росла, а он сжимался.
И тогда он закричал.
ЗАКРИЧИТЕ И ВЫ, если ощущаете непреодолимую потребность.
«Жильцы квадратур, прилегавших к восьми квадратным гражданина Сутулина, со сна и со страху не разбирались в тембре и интонации крика, разбудившего их среди ночи и заставившего сбежаться к порогу сутулинской клетки: кричать в пустыне заблудившемуся и погибающему и бесполезно, и поздно: но если все же — вопреки смыслам — он кричит, то, наверное, так».
С.Д.К.
Вы прошли пять частей.
Вы смазывали границы, снимали штиблеты, выкручивали лампочку, теряли стены в темноте. Вы кричали — или были на грани крика.
И да — я обещал назвать вам имя автора.
С одной стороны, это не более чем формальность, а с другой — квадратурин категорически не терпит незавершённых дел и бесследно исчезнувших путевых листов.
Но прежде чем я это сделаю, ОТПРАВЬТЕ ВАШ ПУТЕВОЙ ЛИСТ на электронный адрес slovo.gallery@gmail.com — для фиксации пройденного пути и пополнения галереи квадратуриновых маршрутов.
Сигизмунд Доминикович Кржижановский родился в Киеве в 1887 году. Поляк. Сын отставного военного, ставшего бухгалтером. С юности был глубоко погружен в изучение древних языков, философии и музыки.
Ещё будучи студентом Киевского университета, отправился в долгое путешествие по Европе — Италия, Австрия, Франция, Германия. Окончил университет, работал юристом, преподавал, пережил революцию и гражданскую войну. В 1922 году переехал в Москву и прожил там до самой своей смерти в 1950 году.
По складу ума он был прежде всего мыслителем. Канта и Шопенгауэра цитировал по памяти обширными фрагментами. Переводил, писал статьи, читал лекции, но почти ничего из написанного при жизни так и не опубликовал. Подлинным его призванием стала литература: только в ней можно было не осмыслять миры, а создавать их. Выстраивать форму. Изобретать вещества, расширяющие тесные пространства, — и наблюдать, как они справляются с напором воображения.
«Квадратурин» — притча о советском человеке, заживо замурованном в тесной клетке. Восемь с десятой метров, коммуналка, соседи за стеной — и мечта о глотке воздуха, о расширении. Но Кржижановский показывает обратное: дарованный простор оборачивается пустотой, а пустота — особым родом ужаса. Ведь страх в тесной комнате — это страх сдавленности, страх, имеющий границы, а значит, хотя бы теоретически преодолимый. Тогда как страх посреди бесконечно расползающейся казармы — это страх без границ, в котором даже взгляду не за что зацепиться.
Кржижановский переворачивает бытовую клаустрофобию, превращая её в метафизическую агорафобию: уютный гроб становится ледяной вселенной, и человек в ней — песчинка, утратившая даже право на стену, о которую можно опереться. Человек теряется в бесформенно распухшем пространстве, которое больше не держит, не укрывает, не защищает.
Квадратурин — метафора утопии, пожирающей саму себя. Обещание свободы превращается в новую клетку — только просторнее и оттого безнадёжнее. Автор подводит нас к жуткой догадке: может быть, мы сами не знаем, чего хотим. Может быть, свобода без формы — не свобода, а хаос. Может быть, человеку нужны не только двери, чтобы выходить, но и стены, чтобы возвращаться.
Кржижановский ставит вопрос ребром: что, если наша тоска по бескрайнему — это тоска по собственной гибели? Расширение не требует хозяина. Оно живёт своей жизнью, кривой, несовершенной, неконтролируемой. Вы не можете его остановить. Вы можете лишь стать свидетелем того, как стены уползают в темноту, превращаясь в пустыню, взрастившую саму себя.
Отдельно стоит сказать о языке.
Кржижановский работает с ним так же, как квадратурин — с комнатой. Он берёт слова и растягивает их, проверяя на разрыв и прочность. Обратите внимание на его составные эпитеты: «гробовидный жильевой короб», «четырёхуглая, «ежесекундно растущая и расползающаяся тьма».
Это не украшение — это метод. Слова склеиваются в новые, уродливые, живые тела. Фразы удлиняются до предела дыхания, а потом — обрываются.
Крик в финале рассказа — не только крик Сутулина, это крик самих обстоятельств, исчерпавшей способность вмещать в себя привычный смысл. Кржижановский доводит синтаксис до точки распада — и оставляет нас там, одних, в темноте.
Ровно сто лет назад Сигизмунд Кржижановский писал прозу, которая до сих пор звучит современно и пронзительно. Каждый его рассказ — это эксперимент над жанром, над логикой, над пространством и временем. «Штемпель: Москва», «Чудак», «Страны чудес», «Материалы к биографии Горгиса Катафалаки».
И конечно — «Квадратурин».
P.S. бытует легенда, что тюбик, который таинственный гость отдал Сутулину в одной из столичных коммуналок, был не первым и не последним. По неподтверждённым слухам, каждые десять лет кому-то вручают квадратурин под видом самых обыденных, а порой и неожиданных вещей. Иногда это флакон, ампула, пузырёк тёмного стекла. Иногда — книга, случайно найденная на лавке или в вагоне метро. Иногда — файл, присланный по ошибке в чат вашего мессенджера, а иногда — просто незнакомый голос в телефоне, произносящий совсем не те слова, которые вы ожидали услышать.