Глава VI. ПОТЕРЯННЫЙ СИГНАЛ
Зима 1852 года вползала в Лондон не снегом, а нескончаемыми дождями, превратившими улицы в тёмные водяные жилы. Холод в мастерской Бэббиджа стал привычным и будничным, как и въевшийся в сырой металл запах плесени и прогорклого масла.
Бэббидж стоял перед чертёжной доской, на которой уже полгода не появлялось ничего нового. Он смотрел на письмо от поверенного, лежащее поверх последнего чертежа узла ввода. Бумага была хорошего качества, слова — вежливые, отточенные. И от этого — ещё более сокрушающие: «…При всём нашем уважении к вашим гениальным изысканиям… вынуждены отозвать выданные ссуды… …нарушение оговорённых сроков… под угрозой судебного взыскания…».
Мак-Лауд, последние месяцы работавший за обещанный, но так и не выплаченный расчёт, — не выдержал и осенью ушёл за стабильным жалованием на паровой завод Виктория. На столе лежал его прощальный презент — крошечная, идеально выточенная латунная шестерёнка, своего рода символ механической веры. Слишком совершенная, чтобы быть просто сувениром, и слишком маленькая, чтобы сдвинуть с мёртвой точки гигантский механизм мечты.
Дверь в мастерскую скрипнула. Бэббидж не обернулся. Только она входила без стука.
— Я получила ответ от Института Франции, — голос Ады прозвучал вызывающе громко и нетерпимо. — Они высоко оценили «Заметки», но финансирование считают «необоснованным вложением с отдалёнными и неочевидными перспективами» — процитировала она дословно и бросила на верстак толстую охапку листов — их общий манифест, плод многих месяцев работы.
Бэббидж заметил на её лице глубокие тени. Она таяла на глазах, но её голос по-прежнему звучал, как и прежде, — ярко и уверенно.
— Они ждут, что мы предложим им вечный двигатель или философский камень? Они не понимают, что эта машина, — он с силой ударил кулаком по раме агрегата, — уже важнее любого из их паровозов, а они хотят продолжать играть по старым правилам.
— Правила меняют победители, — тихо сказала Ада. — А мы проигрываем. Деньги, время, здоровье. Мы проигрываем по всем статьям, Чарльз.
Он впервые услышал, как она называет его по имени без «мистера», и это прозвучало как-то по особенному тревожно.
— Что вы предлагаете? — отрезал он. — Пустить всё с молотка? Извиниться перед миром за то, что потревожили его спокойное болото глупости?
— Я предлагаю всмотреться в действительность… — голос её сорвался, и она снова закашлялась, прижимая к губам платок. Когда она отняла его, Бэббидж увидел на белой ткани алый росчерк. Он замер. Ада, не глядя, сунула платок в карман.
— Реальность такова, — сказала она, выпрямившись, и её голос стал металлическим, — что у вас нет денег, а у меня, кажется, уже почти не осталось времени. Что Мак-Лауд ушёл, чтобы его семья не сгинула с голоду. Что мир смеётся над нами или, что хуже того — уже зевает от этого смеха. Мы можем продолжать работу. Но что мы строим? Призрак?
— Мы строим истину! — закричал он, и его крик оглушительно отразился от стен полупустого подвала. — Чистую, беспримесную, механическую истину! Всё остальное — тлен! Ваша болезнь, мои долги, их тупость — это помехи! Шум! А мы работаем с сигналами вечности!
Он был безусловно прекрасен в своей ярости. Безумен и ослепительно великолепен, почти как в день их первой встречи. Но за всем этим Ада вдруг увидела его слепую беспомощность, ничем не подкрепленную веру в мифический сигнал, который никто, кроме него самого, вероятно, так никогда и не услышит.
— Отлично! — крикнула она в ответ, и её хриплый голос приобрёл силу, которой не было в её истощённом теле. — Работайте с вашим сигналом! А я — помеха! Мои «поэтические бредни» о музыке и смысле — помеха! Напишите принцип, который обойдётся без «интерпретессы»! Может, тогда ваша идеальная машина, наконец, заработает как надо!
Они стояли, тяжело дыша, посреди застывшей механической утопии. Два полюса одного распадающегося магнита.
— Вы никогда не понимали, — выдохнул Бэббидж, и его голос внезапно стал тихим и усталым до самого дна. — Это не про музыку. Это про порядок. Порядок против хаоса. И ваша болезнь, сомнения — это часть хаоса. Самый страшный его вид. Потому что он внутри.
Ада смотрела на него, и ярость в ней угасла, сменяясь бесконечной, вселенской усталостью.
— В таком случае, мы с самого начала говорили на разных языках, — заключила она с невыносимой простотой. — Я думала, мы строили мост, а оказалось, мы строили стену. Простите, что я была лишь помехой.
Она повернулась и пошла к выходу. Без сцен и объяснений. Медленно и тяжело, будто каждый шаг давался ей с неимоверным усилием.
— Ада, — хрипло позвал он.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Диаграмма повторяющихся последовательностей, — сказал Бэббидж совершенно спокойно, хоть невидимая рука и сдавливала его горло тисками. — Там, на странице сорок семь. В вашем экземпляре. Есть ошибка.
Он не видел её лица, но увидел, как вздрогнули её плечи.
— В условии перехода, — продолжил Бэббидж, — вы использовали «больше или равно». Но для чистоты алгоритма нужно строгое неравенство. Иначе возможен бесконечный цикл.
Наступила пауза. Вода капала с трубы в углу, отбивая секунды в промозглой тишине мастерской.
— Конечно, — сказала она и её голос дрогнул. Дверь за ней закрылась с тихим, окончательным щелчком.
Бэббидж остался один. Он обвёл взглядом мастерскую: груды дорогого, ненужного никому металла, горы бумаг, металлический скелет будущего. Затем он взял со стола крошечную, идеальную шестерёнку Мак-Лауда и зажал в кулаке. Латунные зубья как обычно до боли впивались в кожу.
Внезапно он с леденящей ясностью увидел не свою мастерскую, а ту самую переполненную людьми гостиную. Услышал величавый тон Перси Шелли, взволнованный гул зала, звон бокалов и нетерпеливое дыхание слушателей. Всё это время он мечтал уберечь от исчезновения слова великих людей — и лишь теперь понял, что своей безжалостной настойчивостью выжигал из памяти то единственно ценное, что по-настоящему нуждалось в спасении.
Перед ним, как откровение, возник образ Ады, застывшей у гигантского глобуса в медной оправе. Он отчётливо увидел блеск искреннего восхищения в её глазах. Давно забытое чувство подлинной сопричастности к чему-то великому. Ощущение истинного, отчаянного вдохновения вдруг захватило его и, разом перевернув сознание, обратило образы и слова в распадающиеся осколки воспоминаний.
Но распад был не в воздухе. Распад был в нём самом. В его нетерпимости. В его ярости. В его неспособности принять «помеху» в виде живой, страдающей, несовершенной человечности.
Он проиграл. Не кредиторам, не миру. Он проиграл самому себе. Своей идее. И главное, он проиграл её.
Его кулак разжался. Шестерёнка упала на каменный пол, коротко щёлкнула и, блеснув идеальными гранями, закатилась под пудовый верстак — сгинув вероятно навсегда в щели между половых досок.
Наверху, на улице, зашлёпали по грязи колёса экипажа. Увозя её прочь от мастерской, и из его собственной нелепой жизни. Последний живой сигнал в его затухающей системе.
Чарльз Бэббидж медленно опустился на табурет, положил голову на холодный металл верстака и закрыл глаза. Он не плакал. Он производил окончательный расчёт. Суммировал все затраты, все потери. Результат был предопределён, точен и неоспоримо стремился к нулю.
Перелистнуть >>