Глава IV. ОБХОДНОЙ МАНЁВР
Известие о «думающей машине» просачивалось, как масло сквозь ветхую бумагу. Сперва — в виде анекдота: «Бэббидж учит сундук складывать цифры», потом — как научная сенсация в узких кругах, и наконец — как самая настоящая угроза.
Первым пришёл сэр Джордж Эйри, Королевский астроном, человек с лицом, напоминающим раздражённую сову, и непоколебимой верой в то, что всё важное уже открыто.
Он явился в мастерскую без предупреждения, топча пыль и медную стружку своими сапогами, начищенными до зеркального блеска. Его длинный чёрный сюртук и высокий цилиндр выглядели чужеродно среди голых кирпичных стен, заставленных верстаками и полками с инструментами.
Он полчаса молча наблюдал, как Мак-Лауд и Бэббидж корпят над узлом для вычитания.
— Итак, Бэббидж, — откашлялся он наконец, снимая перчатки из тончайшей лайки. — Вы предлагаете заменить человеческий разум вон той штуковиной?
— Не разум, сэр Эйри, — ответил Бэббидж. — Человеческую ошибку. Мы предлагаем избавить ваши звёздные каталоги от опечаток, которые могут отправить корабли будущего на космические скалы и рифы.
— Опечатки исправляют корректоры. Усердные, богобоязненные молодые люди, — отчеканил Эйри, водя взглядом по грудам металлических заготовок, чертежам, приколотым к пробковым щитам, и банкам с ворсистыми кистями для смазки. — А ваша машина… у неё нет совести. Нет понимания смысла вычислений. Она слепа.
Ада подняла голову от рукописи. Она работала над переводом Менабреа за простым деревянным столом, заваленным бумагами и металлическими шестерёнками. Услышав сказанное, она тотчас вступила в разговор:
— Слепота и есть её главное достоинство, сэр. Она не устаёт. Не отвлекается на головную боль или дурные вести. Она верна только логике, которую мы в неё вложим.
Эйри медленно повернулся, только что заметив её присутствие. Его взгляд скользнул по её шикарному выходному платью, поверх которого был надет большой клеёнчатый фартук, и по волосам, собранным в строгий, но уже слегка растрепавшийся узел.
— Ах, да… леди Лавлейс. Дочь лорда Байрона. Понимаю. Поэзия чисел и музыка слов. Романтическая ересь. — Он усмехнулся беззвучно. — Но правительство финансирует не поэзию, а практические инструменты. Ваша «Разностная машина», Бэббидж, так и не была завершена, несмотря на вложенные тысячи. Что даёт мне уверенность, что с этой… Аналитической… не случится того же?
Это был удар в солнечное сплетение. Бэббидж побледнел. Деньги — его вечная открытая рана. Государственные субсидии на первую машину действительно благополучно закончились, а машина так и осталась незавершённой.
— Разностная машина доказала принцип, — сквозь зубы процедил он. — Эта — совершенно иное.
— Для казны — это ещё один из множества ваших принципов, за который вы просите денег, — холодно парировал Эйри. — Я всенепременно порекомендую комиссии не выделять более ни фунта. Пусть ваше чудище строится на частные пожертвования. Если, конечно, найдутся меценаты, верящие в механических счетоводов и прорицателей.
Он цокнул тростью, поправил цилиндр и, не прощаясь, вышел, оставив после себя тяжёлое молчание, пахнущее надменностью и крахом.
Мак-Лауд бросил перчатки на токарный стол, тихо выругался и вышел следом. Бэббидж стоял, смотря в пустоту, как всегда сжав кулаки так, что костяшки белели.
— Осёл, — тихо сказал он. — Дремучий, самодовольный болван.
— Он боится, — поправила Ада, закрывая тетрадь. — Боится, что ваша машина докажет, что половина работы его ведомства — бессмысленная рутина, которую на много эффективнее может делать механизм. Он защищает свое собственное благополучие.
— Он защищает глупость! — взорвался Бэббидж, впервые повысив голос в её присутствии. — И он победит. Потому что у глупости есть армия. А у нас… — он махнул рукой на чертежи, — есть только идея, которая стоит дороже, чем я в состоянии себе позволить.
Ада поднялась и подошла к нему, осторожно переступая через разбросанные детали. Несмотря на то, что после той вспышки в мастерской их отношения стали ещё более сдержанными и формальными, она вдруг оказалась напротив так непозволительно близко, что он почувствовал лёгкий, едва уловимый запах лаванды от её воротника.
— Тогда мы сделаем её сильнее, — сказала она тихо, но ясно. — Мы напишем не просто инструкцию. Мы напишем манифест. Мы покажем миру не то, что она делает, а то, что она значит. Мы заставим их бояться не за свои места, а за то, что они останутся в прошлом, если проигнорируют это.
Он посмотрел на неё. В её глазах горел тот же огонь, что и в салоне в вечер их встречи, но теперь он был закалён, как сталь. В нём не было больше девечей восторженности, а была стратегия, ясная и непреклонная.
— Вы предлагаете воевать?
— Я предлагаю думать на несколько ходов вперёд, — ответила она. — Как ваша машина. Если прямой путь к финансированию заблокирован, ищем обходной. Петля. Зависимый ход операций.
Она вернулась к столу, достала чистый лист.
— Мы не будем просить денег на машину. Мы попросим денег на… «исследование фундаментальных принципов механизации интеллектуального труда». Так звучит солиднее, а машина будет просто… наглядным пособием.
Бэббидж смотрел, как она пишет, быстро набрасывая план статьи, аргументы, потенциальных союзников. В её голове уже работала программа — программа выживания их общего дела.
Он почувствовал странное, двойственное чувство. Глубокую признательность и досаду. Досаду от того, что она видит то, чего не видит он сам. Что она думает о битве, а он — всего лишь наивный и слабый глупец.
— Ваше умение выкручиваться поражает, — сказал он без осуждения, скорее с удивлением.
— Я просто умею менять угол зрения, — поправила она, не отрываясь от бумаги. — Переводить его с языка абсолютной истины — на язык человеческих компромиссов. Это и есть моя работа, не так ли?
Вечером, когда они шли от мастерской, на город опустился густой, желтоватый от угольного дыма туман. Фонари светили тусклыми ореолами, превращая прохожих в неясные тени. Они шли молча, каждый нес свой груз: он — ярость и страх провала, она — холодный расчёт и новую ответственность.
Они остановилась у её дома на Сент-Джеймс-сквер, величественного особняка с колоннами георгианской эпохи. Тусклый свет канделябров едва пробивался сквозь плотно занавешенные шторы.
— Мы сделаем это, — сказала она, глядя Чарльзу прямо в глаза, будто давая клятву. — Идея стала частью мира. Она найдёт способ воплотиться — с нами или без нас.
Её черты, подхваченные дрожащим светом, застыли в пугающей отрешённости. Здесь и сейчас она была не Адой Байрон и не леди Лавлейс — она была оракулом, вещающим о неизбежном будущем — таком, в котором им обоим, возможно, изначально не было уготовано места.
— А что будет с нами? — неожиданно для себя спросил он, и вопрос повис в сыром воздухе.
— Мы станем примечанием в истории её изобретения, — ответила она просто и в её глазах мелькнула что-то неуловимо грустное. — Но машина… машина будет создана рано или поздно. И это главное.
После этих слов она скрылась в тени дома, растворившись в широком проёме массивных дверей особняка.
Бэббидж остался стоять на пустынной улице, обдумывая её слова. Где-то поблизости простучали колёса экипажа. Туман смыкался за его спиной, стирая сам факт происшедшего. Логика расходилась с чувством, а следующий шаг был неизвестен никакому, даже самому совершенному алгоритму.
Перелистнуть >>